Цветы как оружие. Символика протеста

День Воли в Минске, 25 марта 2017, фото,  © Радыё Свабода

Минув час героїв, тепер кожна людина вважає себе героєм. Це повстання мас. Кожна людина має право на історію. Вже маленька людина вийшла на авансцену історії.

Светлана Алексиевич [1]

 

25 марта я увидела в сети знакомый «маячок» — цветы перед лицом ОМОНА. Бело-красный букет цветов беларусского флага в женской руке: удивительное сочетание жизненных бежевых тонов в одежде и зданий Минска — человек и город здесь как бы заодно, в резком контрасте с тяжелыми черными фигурами «блюстителей закона». Так неожиданно и больно видеть узнаваемые образы там, в Беларуси, зная о масштабе политических репрессий, неизбежно применяемых к протестующим. Этот букет не станет символом мирной акции — он зажат в руке как оружие, как точка невозврата, как символ готовности заявить свою гражданскую позицию и свое достоинство.

Можно книги писать уже только об образе вот этого человека с цветами, который стоит перед рядами БЕРКУТа, ОМОНа и прочих видов мимикрии репрессивного аппарата под homo sapiens. Еще до того, как умные масс-медиа разберутся, что к чему, а всевозможные лайфньюзы умножат постправду, — фигура человека с цветами скажет больше тысячи слов и разлетится со скоростью вашего интернета, вызывая очередную волну болезненного узнавания и безусловной солидарности.

Человек стоит к нам спиной как знакомый из живописи Каспара Давида Фридриха романтический герой — личность, которая находится в исключительных обстоятельствах, руководствуется собственной волей и способна действовать, выходя за рамки принятых социальных норм. Но перед нынешним героем уже не «море тумана» и не бушующие горизонты романтического «возвышенного». Перед ним/нею — такие же граждане той же страны, только они — вооруженные до зубов — защищают власть, а он/она — вооруженные цветами — защищает свой голос и право на мир.

И видим мы его со спины не потому, что герой, как это было в романтизме, отвернулся от мира, чтобы, надеясь только на себя и провидение, постичь таинство бытия. А потому, что мы стоим рядом и смотрим в те же лица БЕРКУТа и ОМОНа. Мы по одну сторону баррикад и, пока мы сидим у своих компьютеров, визуальная организация снимка позволяет нам быть его частью, собирать свои ряды.

И может быть хорошо, что мы не видим «героическое» лицо. Ведь, несмотря на всю внутреннюю силу, которая нужна на протест, несмотря на подлинный героизм, связанный с рисками потерять свободу, здоровье или жизнь, его цель вовсе не в создании канонических образов. Его цель —  в манифестации прав человека для каждого жителя страны. Это значит, что выход на протест нужно воспринимать не как нечто необычное и оставлять его в ряду удивительных явлений. А как свое фундаментальное право, как норму, как форму осознания своей субъектности. Как включенность в процесс, а не исключительность действия.

Этому «цветочному» образу уже более полувека и тут напрашивается знаменитая цитата недавнего Женского марша — I can’t believe I still have to protest this fucking shit. В конце 60-х, когда в Калифорнийском университете в Беркли начались протесты против войны во Вьетнаме, слоган Flower Power, придуманный поэтом-битником Аленом Гинзбергом, стал символом ненасильственного сопротивления. Фигура демонстранта, дарящего цветы полиции с целью обратить милитаристскую кампанию в мирное жизнеутверждающее действо прочно утвердилась в иконографии протеста. На первой из знаменитых работ на эту тему — Flower Power (1967) Берни Бостона — протестующий против вьетнамской войны раскладывает гвоздики в дула винтовок солдат из военизированных отрядов полиции.

Берни Бостон, Flower Power, фото, (1967).

Эти цветы идут красной нитью через целую историю надежд на развитие демократического общества ненасильственными методами. С ними и, как описывают герои Алексиевич, «с ощущением, что мы все можем» люди шли на улицу во время Августовского путча [2]. Цветы были частью Арабской весны, протестов в Венесуэле, где угодно в другой части мира. С ними случились и наши Майданы. В эпоху «цифрового протеста» этот образ приобрел не только новую скорость, но, как и сам протест, новые смыслы: Flower Power заменяет Flower Thrower — иконический образ анонимного активиста, у которого в руках вместо коктейля Молотова — букет цветов.  

Бэнкси, Flower Thrower, граффити, (2003). (Thrower — метатель, бомбомёт, гранатомётчик)

В современном протесте цветы — это только аперитив к коктейлю. Их значение изменилось: если когда-то цветы означали мир как защиту демократии, то сегодня они означают готовность к насилию для защиты демокртатии. Если угодно, это «божественное» насилие в беньяминовском смысле: если государство прибегает к насилию ради узурпации власти над народом, то народ прибегает к насилию ради власти над своей жизнью, ради её святости и неприкосновенности [3]. Здесь уместно вспомнить наш последний Майдан, когда нарастание протеста произошло в ответ на избиение мирных протестующих и на последующие попытки силового разгона демонстрантов, а эскалация протеста в насильственную фазу случилась в ответ на первое показательное убийство протестующих, среди которых, как мы помним, был и гражданин Беларуси Михаил Жизневский.

Хиппи остались в прошлом, как и надежды на мирное решение вопроса. Сегодняшний протестующий с букетом цветов в руке — это не предвестник праздника с капелькой ЛСД и психоделическим роком. Это осознание рисков быть избитым, запакованным в автозак, лишенным гражданских прав. Это, возможно, готовность разбирать брусчатку и скидываться на медикаменты. А в худшем случае… вы сами знаете. Это — крайняя мера сохранить возможность смотреть самому себе в глаза.

Саша Курмаз, фото, Майдан (2013)

Свобода слова и воли настолько задавлены в Беларуси, что о ней принято почти ничего не знать — это край тишины. Я помню встречу с беларусскими журналистами на Майдане: они рассказывали, как просили командировки в Украину — «подышать воздухом свободы». Я помню рассказ студентки Тани Кулешовой из книги Алексиевич — об аресте, побоях, и прочих ужасах, которые она пережила, выйдя на мирный протест в 2010 году: самый страшный из них — это быть в меньшинстве, поддаваться осуждению и остракизму со стороны сограждан, это отчаяние, от которого путь только во внутреннюю эмиграцию. После Майдана я иногда получаю сообщения от незнакомых мне беларусов: даже выехав из страны, они всё еще боятся говорить о пережитом — настолько глубока травма после разбитых протестов, покалеченных судеб, раздавленного достоинства и травма глубокого отторжения со стороны большинства.

Глядя на эту женскую фигуру с букетом цветов, я все понимаю.

Пятитомник «Голоса Утопии», в котором собраны истории со всей территории бывшего Союза, Алексиевич заканчивает именно рассказом из Беларуси. В нем дубинки и пытки, злоба и равнодушие, отчаяние и тишина — такое безысходное свидетельство того, что репрессивный советский кадавр жив, он рядом, он везде.

Но вместе с тем, в своем выступлении в Киеве, Алексиевич говорит о том, что время героев прошло — каждый из нас имеет право на историю, на авансцене которой теперь маленький человек. Сейчас сложно поверить, что этот человек не будет задавлен, но при всем скептицизме из-за неравных сил, при всей боли от этих картинок — каждый из нас все еще способен на понимание, на поддержку, на солидарность. По одну сторону репрезантации протеста, по одну сторону баррикад.

Примітки:

[1] Оксана Купер. “Світлана Алексієвич: «Ми разом створюємо ауру часу».” Критика 11-12 (2016), 37-39.

[2] Светлана Алексиевич. Время cеконд-хенд. Конец красного человека. Время, 2013.

[3] Саймон Кричли. “Резкие размышления о Славое Жижеке” в переводе Артема Смирнова. Русский Журнал, http://www.russ.ru/pushkin/Rezkie-razmyshleniya-o-Slavoe-ZHizheke, последний доступ: 26 марта, 2017.

Коментарі


спецтеми: