Кристина Соломуха: “Визуальное искусство – это форма знания”

Кристина Соломуха – художница и куратор украинского происхождения, которая живет и работает во Франции. Украинской аудитории она известна благодаря выставке «Pastime Paradise» в PinchukArtCentre в 2008 году – ироничной рефлексии на тему урбанистического пространства Киева, идеологии и утопии. В 2014 году, на волне революции на Майдане, Кристина Соломуха инициировала «Экстремальные территории» –  совместный проект молодых французских, украинских и грузинских художников на тему города как зоны политического взаимодействия. С 17 апреля по 2 мая состоится выставка участников этого проекта в арт-центре «Closer».

Собственные проекты Кристины Соломухи сильно изменились за последние три года: она интересуется историей и антропологией, рефлексирует на тему мифологической природы искусства, его особенного языка и места вербального текста в работе художника. С 11 по 26 апреля художница проведет воркшоп «С какой буквы пишется картина?» в Школе Визуальных Коммуникаций (School of visual communication), с участниками которого обсудит место текста в художественном пространстве. В преддверии этого события Кристина Соломуха рассказала о проблематике курса, своих последних проектах и о собственном понимании языка искусства.

Юля Войтенко: Какой проблематикой в последнее время занимаетесь как художник и куратор, какие формальные решения ищете?

Кристина Соломуха: Вкратце, моя работа, которая касалась раньше архитектуры, урбанистического контекста, в последние два-три года изменилась: это своего рода поворот в сторону вопросов социологии, антропологии, истории. Изменение не было внезапным: так как интересуюсь городом и городскими мифологиями, фокус моих работ сместился с конструкций самих по себе к отношениям между людьми в урбанистическом пространстве. Меня начали интересовать современные антропологи и структурализм как основа антропологии, в частности, работы Клода Леви-Стросса.

Сегодня многие социологи и антропологи, идущие по следам Леви-Стросса, – например, Филипп Дескола, Тим Ингольд или Бруно Латур, который больше известен в Америке, чем во Франции, – конструируют среду, к которой художники чувствительны. Интересуясь архитектурой, я много путешествовала, успела пожить в Германии, Соединенных Штатах и Бразилии. Это и привело мой интерес к историческим фактам и социологическим взаимоотношениям между людьми. Я стала задаваться вопросом о том, как мы конструируем нашу историю, выбор, который мы делаем: что считаем важным, о чём умалчиваем.

Если конкретнее, то, чем я занимаюсь на протяжении года и сейчас, – это довольно обширная работа, которая включает предметы, объекты, выставки и видео. Есть серия объектов, которые имеют двойной статус: я выставляю их в экспозиционных пространствах, и они же участвуют в моих видео.

Ю. В.: Это, в частности, касается проекта «Дом медведя»?

К. С.: Да. Медведь – фигура центральная, потому что он имеет мифологический смысл: мой медведь живет в языке, в мифологии, сказках, легендах. Эта фигура дает мне возможность говорить сразу о многих вещах: например, в последнем видео, над которым я работаю, медведь – это женская фигура, которая во многих мифологиях имеет и человеческую, и звериную сущность. Поскольку циклы женского организма очень выражены и связаны с рождением детей, в мифологии женщина имеет прямое отношение к природе, ее образ связан с циклами природы. У народов, живущих в зонах обитания медведей, такое же отношение к этим животным: медведь засыпает осенью, просыпается весной, и этим связан с сезонами. В языческих верованиях было много праздников и церемоний, имеющих отношение к этой фигуре. Работа, которую я закончила и хочу показать студентам в Киеве, «Дом медведя», основывается на мифах индейцев Великих равнин. Над ней я работала с Паоло Коделуппи, с которым я сотрудничаю очень часто. Два года назад мы были в художественной резиденции в США, в Вайоминге мы собрали десяток мифов о горе Башня Дьявола, которые имели отношение к фигурам медведя, женщины, и к созвездию Плеяд. Кроме мифов, нас интересовали и политические проблемы статуса коренного населения Соединенных Штатов. Такого плана широкие вопросы меня и волнуют: как через мифологию можно говорить о современных проблемах? Что такое современная мифология? Какие фигуры могут, меняясь, проходить через века?

10414651_10205582502590401_314674810959023555_n

Наша инсталляция – пример того, как можно в искусстве использовать современное понимание языка мифа. Клод Леви-Стросс говорит о языке мифа как об особой знаковой системе, которая, в отличие от повседневного языка, сконструирована из фраз, которые конструируют более сложные фразы. Получается своего рода математика в лингвистике. Чтобы в искусстве конструировать из фраз, мы берем художественные предметы и создаем с ними видео. Наш медведь – именно такой структурный элемент, который одинаково органично живет и в выставочном зале, и в мифах, и в видео.

Ю. В.: Какие мифы вы осмысляли в других своих работах, например, «Космические остатки и пейзаж со скрытым дном» в Линазэ?

К. С.: Линазэ – сельский регион, в который пригласили работать нас с Паоло Коделуппи. Первым мифом стало то, что художнику непременно нужна тема: нам дали тематику территории, а конкретнее, речушки в тех местах. У нее странный характер, она появляется и исчезает, но не только высыхает в определенные сезоны, а и уходит в подземные течения. В таких случаях художнику нужно представить вопрос так, чтобы на него интересно было ответить… Мы обратились к мифологической фигуре первопроходцев, осваивающих новые земли. Для нашей работы как первооткрывателей мы создали инструмент: так как река высыхает, нужна была лодка с колесами. На лодку сверху мы поставили структуру-этажерку, в которую могли быть сложены все объекты выставки: ниши были сделаны строго по размерам выставленных предметов. В поисках других контекстов, в которых сейчас возможно существование первопроходца, мы принесли в зал замшелые камни: получилось что-то подобное образцам, которые робот берет на Марсе. Нас также интересовал вопрос масштабов: Паоло сделал два черных глобуса, как те, на которых в 18 веке в школах Франции, мелом ученики рисовали континенты. С одной стороны, они ассоциируются с земными шарами, с другой – с отдельными планетами или черными дырами.

Другая наша совместная работа, трёхминутное видео «Lux Bella Rocca», снято недалеко от резиденции, на берегу нашей капризной речушки. Это крупный план пещеры с мигающим разноцветным освещением и ритмичным звуком. В конце восьмидесятых годов французские исследователи обнаружили, что наскальные изображения эпохи палеолита сделаны в пещерах в местах с наилучшей акустикой. Это лишний раз подчеркивает, что гроты были местами для церемоний, а не для жилья. Вот мы и соорудили грото-дискотеку, звук которой сделали сами подручными средствами: получилась современная интерпретация первобытной пещеры. Работу удалось эффектно представить в маленьком тёмном кинозале, получился своего рода грот в гроте.

Ю. В.: Какое у вас понимание теории текста? Например, какие теории предложите участникам вашего авторского курса?

К. С.: Вопрос текста, как и языка, меня интересует с детских лет, но как художник я их осознала, конечно же, позже. Я родилась в Украине, училась в английской школе, в моей семье говорили и по-украински, и по-русски.

Когда я переехала во Францию, мне нужно было «на лету» учить французский; путешествуя, я обращала внимание на языки других стран, углубляла английский. В последних моих исследованиях меня интересует появление письменности в историческом плане, к примеру, как и при каких обстоятельствах появилась письменность в Месопотамии.

Так как меня пригласила Школа Визуальных Коммуникаций, думаю, будет интересно поработать на тему, связанную с языком в искусстве.

Ю. В.: То есть вы будете говорить о языке в строго лингвистическом смысле или шире, как о семиотической системе?

К. С.: Мы будем работать с языком в смысле лингвистики, но поговорим и о разных подходах к языку в искусстве. С одной стороны, я сразу же подумала включить в воркшоп концептуальное искусство, начать с примеров, как более известных, так и менее. Если углубляться в историю, интересно связать с этой темой дадаизм с его идеей буквы, слова и изображения. Возвращаясь в область современного искусства, представлю на нескольких примерах, каким образом современные художники подходят к тексту, находя более современные формы и те, которые выражают отношение к истории искусства.

Также я представлю персональный подход к искусству: для меня визуальное искусство – это форма знания. Не какого-либо сообщения: оно не говорит, не передает что-то, а является такой формой знания, как философия или математика. Метафорически мы говорим «художественный язык», но это не язык, если обратиться к определениям языка в лингвистике. Конечно, вы можете делиться с другими своим пониманием форм или цветов, ритмов, пространства, но эта коммуникация не имеет такого же статуса, как у языка.

Ю. В.: В чем особенности языка искусства? Можете ли вспомнить какой-нибудь пример, на котором видно отличие языка искусства от других способов коммуникации?

К. С.: Я думаю о лекции-перформансе Валида Раада в Лувре, у которого была важная работа в последней «Документе». Он говорил, что, так как родился в Ливане и работает там и в Нью-Йорке, его галерея в Бейруте предлагала сделать персональную выставку. Он отказывал раз за разом, но в конце концов согласился и отправил ей работы. Приехав, он обнаружил, что скульптуры стали микроскопическими. Он сразу же обратился к ассистенту за объяснениями. Но они так и не нашлись… Моя интерпретация – по меркам важности его персональная работа стала маленькой в стране в состоянии войны. В лекции Валида Раада интересно, как его рассказ превращается в своего рода сказку из «Тысячи и одной ночи»: мы не знаем, когда он говорит о себе реально как о художнике, а когда это переходит в фикцию. Мы видим форму, в которой смысл не прямой, а притчевый.

О таких важных вопросах, как война, в искусстве очень сложно говорить ненавязчиво, передавать какой-то смысл, не вдаваясь в иллюстрацию.

Художник показывает некоторые элементы, на которые мы можем смотреть и задаваться вопросами (у Валида Раада это был макет его бейрутской галереи с теми “уменьшенными” работами, о которых он говорил), так что зритель может делать свое исследование.

Ю. В.: Вы неоднократно выступали в роли куратора. Есть ли у кураторов специфика работы с текстом?

К. С.: Кураторы подходят к тексту как к экстерьерной форме. Если я работаю в художественном пространстве, то эта работа происходит “внутри” произведения, а куратор обычно делает комментарий. Но мне в работе с кураторами как раз хотелось бы сделать так, чтобы текст стал не комментарием, а частью выставки. К примеру, я работала с Эльфи Тюрьпан, уникальным куратором, которую мне очень повезло встретить. Эльфи написала несколько текстов для моего последнего каталога, которые стали не просто комментарием, но самостоятельными текстами, тесно связанными с проблематикой моих работ. Работая с кураторами, мне интересно дать им возможность сделать самостоятельную форму, которая бы стала частью выставку. Недавно с Паоло мы делали выставку, где куратор пишет сказку, включая в сюжет выставленные предметы. При этом в тексте может не говориться о том, что делает художник, а вместо этого может быть описан предмет с определенными магическими свойствами. Ведь все предметы, которые создает художник, – своего рода волшебные предметы.

Ю. В.: Вы много путешествуете: Франция, США, Бразилия, Корея… Как это влияет на то, что вы создаете, какие места вызвали самую сильную реакцию?

К. С.: Бразилия и Корея были первым большим шоком. Первый раз оказавшись в Сан-Пауло, я поняла, что европейская история не имеет там смысла. Очень познавательно почувствовать себя другой, из другого мира. Похожие чувства были в Корее, на биеннале в Мокпо: я впервые ощутила себя потерянным иностранным туристом. Тяга к путешествиям – это и мое желание посмотреть мир после закрытости Союза, и в своем роде реакция на шовинизм советской империи. Меня всегда очень интересовали вопросы “инаковости”, и других культур.

Ю. В.: Какие ваши ожидания от поездки в Украину, от аудитории, с которой тут будете работать?

К. С.: Мне очень хотелось бы встретить людей в Украине и больше узнать об их восприятии искусства. На самом деле украинской художественной среды я практически не знаю, и ожидать чего-то конкретного просто не могу.

Я начала активно связываться с Украиной в прошлом году, во время революции. У меня сложилось впечатление, что у людей в Европе и в Украине возникают более тесные совместные интересы, и нам будет проще работать вместе. Майдан для меня – это огромная энергетическая сила.

Коментарі


спецтеми:

теги
(само)цензура архів архів сучасного мистецтва виставка візуальне мистецтво війна гуманітарна політика дискусія документальне кіно жінка в мистецтві книжки колонка креативна економіка критичне мистецтво культура культура й інновації культурна політика культурний менеджмент куратор кіно література малі міста медіа мистецтво місто насилля освіта політика включення проекти пропаганда самоорганізація самоцензура свобода соціальне мистецтво сучасне мистецтво фемінізм фестиваль фотографія цензура європейський досвід ідентичності інновації іншування історія історія мистецтва