Гетто пороков

Полуденное равновесие миллионного города  дрожит на стыках крон и в деснах доспевших плодов. Немытые худые дети под окном разбивают кусками камней стекло от пивных бутылок. Удары об асфальт разрывают дворовую тишину. Дети кричат о добыче бриллиантов из битого бутылочного стекла, сопровождая свои редкие возгласы  ненормативными междометиями.

Южная пальмира – город, который  перевалил 220-летний рубеж,  прошел череду трансформаций и преобразований. Сегодня он медленно и уверенно проходит путь от города-мифа и сказки до обычной среды обитания, где окраинные территории диктуют модель поведения и тренд  социального разложения. Ветер надежды и дух времени уходит из города, вместо попытки созидания приходит деструкция.

Приморские города – закупоренные бутылки с зыбучим песком и пробитыми суденышками, развесистая клюква «легендарного» обожания, где за ширмой  сантиментов и полуденных вздохов разбредаются по углам тараканы раздора и бытового изуверства.

Неподалеку прохаживаются, ползут и бредут отсидевшие и не совсем лимитчики, с животной похмельной ухмылкой, не отрезвляющиеся никакими новостями никакого из дней. Каждый следующий рассвет для них заканчивается вечером накануне. Несвежий и грязный закат отравляет их будущее. Это непрекращающийся фестиваль зла, злободневного алгоритма. Переваривая времена года и испражняясь дефектами речи и поведенческими девиациями, время стирает шум новых дней, оставляя на сдачу только одну тишину.

Одесса как потрепанная вдова, лишившаяся своего кормильца, или многодетная мать-одиночка, вынужденная зарабатывать на сырую и убогую жизнь продажной любовью, плодит в своих недрах порок, замешанный на недвижимости и времяубиении.

Понятие «гетто» возникло пять веков назад, но до сих пор этот итальянский термин наиболее  точно и убедительно отражает содержание и форму в жизнедеятельности всех тех сегментов, которые не отождествляют себя с воздухом городского замысла. Всех тех,  которые разрушают песочные замки своих собратьев только из-за того, что у кого-то вышло что-то большее,  нежели просто набор каждодневных инстинктов.

Одесса грязнет не в разложении на атомы, а в формалине бездействия. Пластиковые балконы и исправные кондиционеры – это не самое главное болеутоляющее, а всего лишь очередная доза убивающего сознание кодтерпинового экстаза в пластиковых буднях.

Над пропастью во лжи, искусство Одессы остается на задворках редких выставок местных и заезжих деятелей художественного сарказма. Патриархи греют сердца аплодирующим массам, молодое племя топчется и расставляет ударения в тех словах, которые порой не слагают законченных предложений.

Одесса – как визуальная голограмма, содранная со старой стены, когда остались признаки старого текста, а новый материал дописывают все, кому не лень. Лимитчицы и отставные менты, утренние дворники и седеющие импотенты в кабинетах, все те слагаемые одной общей суммы, которая по нисходящей творит образ этого гетто порока.

В городке Черкассы в три раза меньше населения, но он близок к пальмире по ментальности и начинке. Этот город – как спальные районы Одессы, только без внутреннего чувства пошлости. Дело не в выходе к морю, а в каких-то южных ветрах. В пальмире нормой являются такие факты, как публичное мочеиспускание на трамвайных остановках и секс на барных стойках приморских клубов. В Черкассах, запертых со всех сторон лесами и полями, без выхода в открытую акваторию, меньше соблазна  для  посталкогольных страхов. Только по делу, без наличия галерей, с одним краеведческим музеем и без различимого на глаз сегмента пытливого поиска.

Дореволюционные домики, хаотически забитые досками, пар и смог города, старая водонапорная башня, мосты и леса, почившая идея анархизма делают Черкассы городом-призраком, существующим между тягой к правам, обязанностям и верой в права.

Я не зря сравнил эти два города. В одном из них, Одессе, я живу тридцать два года, практически ежедневно последние несколько лет фотографируя его историю болезни и трансформации распадающегося образа. Во втором я прожил полгода, проникаясь его историей и духом его современной злободневности. Он существует привидением на карте моей родины – Украины.  Отрезок в долгие годы не сравнить с полугодичной статикой и взглядом в старое зеркало. Это заметки на полях истории обыкновенного безумия будней и праздников. Но гетто порока и город-призрак сходятся в одной черте, где разные личности своей субъективной практикой и болезненным опытом пишут историю настоящего.

Коментарі


спецтеми:

теги
(само)цензура архів архів сучасного мистецтва виставка візуальне мистецтво війна гуманітарна політика дискусія документальне кіно жінка в мистецтві книжки колонка креативна економіка критичне мистецтво культура культура й інновації культурна політика культурний менеджмент куратор кіно література малі міста медіа мистецтво місто насилля освіта пам'ять політика включення проекти пропаганда самоорганізація самоцензура свобода соціальне мистецтво сучасне мистецтво фемінізм фотографія цензура європейський досвід ідентичності інновації іншування історія історія мистецтва