Екатерина Дёготь: “Кто-то в окружении Путина читает Жижека”

фото: Татьяна Либерман

Екатерина Дёготь – историк искусства, критик, куратор, художественный директор Академии мирового искусства (Кельн), профессор московской Школы фотографии и новых медиа имени Родченко, автор книг «Российское искусство ХХ века», «Террористический натурализм».

В конце декабря в Центре визуальной культуры в Киеве Екатерина Деготь прочла лекцию о последних тенденциях в мировом современном искусстве, претерпевающем, по ее мнению, фундаментальные трансформации, а также об и искусстве и актуальной культурной ситуации в России.

Анна Цыба: Вы стали лауреаткой Премии Игоря Забела в области культуры и теории за 2014 год. На вручении премии Вы произнесли проникновенную речь, посвященную личным поражениям, а также ошибкам ваших российских коллег, да и в целом вашего поколения, допущенным с конца 1980-х. Если говорить об этих ошибках, упущениях, вменяете ли Вы в вину своему поколению или, возможно, чувствуете личную ответственность за существование режима Путина?

Екатерина Дёготь: Я сама никогда не была очарована Путиным, но есть такие российские интеллектуалы, которые были, и которые в качестве политтехнологов активно продвигали его во власть. Впрочем, важно понимать, что именно очаровало их в Путине в конце 1990-х: вовсе не «сильная рука». Тогда Путин рассматривался как «дорога в Европу», прочь от СССР и даже в каком-то смысле от России, если понимать Россию как «проклятие быть не в Европе» (как думают многие и в России, и в Украине).

Путин с его правильным литературным языком, с его некрестьянским происхождением, с его немецким прошлым, с его желанием сблизиться с Европой (и до середины 2000-х он это подтверждал) казался подходящей фигурой. Он, как предполагалось, должен был защитить европейский выбор интеллигенции и финансовой элиты от «этих русских», от «темного» азиатского народа. Путин рассматривался как гарант продолжения обогащения – но ведь обогащение считалось важнейшим компонентом «европейскости», «достойного уровня потребления». Ошибка была не только в том, что его посчитали управляемой фигурой. Скорее проблема была в фетишизации понятия европейскости, что привела парадоксальным образом (или не очень парадоксальным) к национализму. В том, что на самом деле речь шла о жестоких неолиберальных «реформах». В представлении о том, что ради «Запада» оправдано насилие над собственным «Востоком», внутренней «Азией», – над теми, кто европейский выбор не принимает или понимает его иначе. Здесь есть о чем задуматься.

А.Ц.: В Украине началось активное становление гражданского общества. Во время Майдана украинский народ фактически продемонстрировал, что ему претит патерналистское сознание, что он хочет быть непосредственным субъектом истории и политики. Возможно ли подобное в России? Как скоро россияне восстанут против тотальной пропаганды, ограничения свобод и против режима, который, очевидно, не принесет России ничего хорошего?

Е.Д.: Мне трудно судить о том, что было на Майдане. Что же касается России, то сейчас я, к сожалению, не вижу предпосылок для массового восстания, скорее можно себе представить путч с заменой Путина на какую-то более приемлемую для Запада фигуру.

Бунта не может быть не только потому, что люди испуганы, но и потому, что, парадоксальным образом, жизнь в России до недавнего времени ощущалась не как ограничение свобод, а как, напротив, большая свобода, – свобода от бюрократических правил, которые накладывает жизнь в Европе. Свобода переходить улицу на красный свет и покупать шубу в два часа ночи, свобода не подчиняться требованиям ЕУ и иметь свои стандарты (например, в температуре батарей), свобода иметь паспорта разных стран и не платить налоги, скачивать любые фильмы бесплатно и устанавливать дома интернет за две минуты (а не две недели, как в Германии). Я говорю без иронии. Коррупция есть тоже форма свободы в известном смысле. И уж тем более в России была – и до определенной степени есть – уникальная свобода мыслить очень критично как о самой России, так и о Европе. В последние годы свобода не участвовать в политике плавно превратилась в несвободу в ней участвовать, но люди пока еще не взвесили свои свободы и несвободы, им кажется, что им есть что терять.

Кроме того, у людей не появился единый интерес, в России со времен перестройки не было демонстраций, где соединились бы все классы. В своей риторике проевропейские либералы в России противопоставляют себя «некультурному большинству», патриархальному, религиозному и одновременно не выросшему из советского. Оттого это образованное меньшинство обращается только само к себе, у левых та же самая проблема (хоть они и отрицают наличие такого раскола). Но это означает, что пока еще в России классовые противоречия сильнее, чем объединяющая национальная идея, в чем для меня есть позитивный момент.

Межклассовое объединение богатых и бедных под лозунгом русской идеи – пусть даже против Путина – есть худшее, что может случиться сегодня, тем более что идеологически такой альянс уже имеет место.

Если экономическая ситуация будет ухудшаться, у людей появится возможность объединиться на почве экономических интересов, степени эксплуатации и несправедливости жизни.

А.Ц,: Какова функция критического искусства в этой ситуации?

Е.Д.: Возможности прямого высказывания в публичной сфере будут сокращаться. Мне трудно представить, чтобы сейчас в России кто-то решился провести антивоенную выставку. Государственные институции, безусловно, не смогут, там уже сейчас царит цензура. Частные – возможно, но только в завуалированной форме. Экспозиция последней выставки в «Гараже», посвященной истории российского перформанса, была организована, мне кажется, с целью спрятать наиболее политически острые работы поглубже, чтобы цензоры и случайные зрители до них буквально не дошли. Все это плохо, однако я не отождествляю критическую функцию искусства с прямым политически высказыванием. Критичность в известном смысле противоположна этому.

Новая ситуация может дать время и условия для более нюансированной мыслительной работы, как ни цинично это прозвучит. Будет время подумать. На что еще мне хотелось бы надеяться – это на возможности критического реализма и противостояние идеологическим упрощениям. Мы переживаем исторически очень значимые времена, но правда скрыта за разными формами пропаганды, и пробиться к ней сложно. Я верю в возможности искусства на пути диалектической, не манипулируемой истины.

А.Ц.: Как же художественное сообщество допустило такую активную цензуру, фактически советского образца?

Е.Д.: Социальный контракт путинских 2000-х заключался в предоставлении гражданам права заниматься их частными делами, включая современное искусство, при условии неучастия в политике. Это в карикатурной форме, но похоже на положение искусства в капиталистическом мире: оно может быть очень критично и даже провокативно, и при этом оно неподцензурно, именно потому, что на практике оно способно на немногое. Все принимают эти правила игры, обычно даже в суде. Однако в России искусство восприняли «не по правилам», буквально: сначала православные фанатики (разгром выставки «Осторожно, религия!» и другие эксцессы), потом власть, которая встала на их сторону. Арт-мир пытался защищать себя через лозунг «свободы творчества». Нужно же было с самого начала настаивать на «свободе оппозиционного высказывания», но для этого это высказывание должно было быть осознанным.

А.Ц.: Какими Вам видятся ближайшие перспективы российского современного искусства?

Е.Д.: Критическое искусство уйдет «вглубь» выставок, как в Гараже. Выставки не будут носить откровенных названий. Возобновится формат квартирных выставок, критическое искусство будет существовать все более прекарно. В принципе, так происходит уже сейчас.

А.Ц.: Кто останется на виду, если критическое искусство уйдет в подполье?

Е.Д.: Останется коммерческое современное искусство формалистского характера. Его и сейчас очень много. К примеру, Эрмитаж привозит бесконечных братьев Чепменов, Энтони Гормли и других. К слову, это могут быть художники, настроенные очень даже критически, но против своего западного капитализма, не вникающие в то, что происходит в России.

А.Ц.: Не займет ли главное место на сцене правое, националистическое искусство в духе Алексея Беляева-Гинтовта?

Е.Д.: Смотря на какой сцене. Если говорить о «правых консерваторах», то они уже давно на «главном месте» с их точки зрения – расписывают Кремль. В российский павильон в Венеции их пока что эксперты не пустят. Но они не пустят туда и «левых консерваторов» (реалистов старой советской школы). Границы проводятся не политически, а эстетически. «Правые авангардисты», или, скажем, «правые постмодернисты», сторонники местных национализмов, – феномен не редкий для периферийных капитализмов, и это не только Беляев-Гинтовт или Елена Ковылина (участница Манифесты-10 и активистка, поддерживающая аннексию Крыма), такие художники есть и в России, и в Украине, и обычно они как раз вызывают определенный интерес на Западе, где их позиция прочитывается как ироническая «сверхидентификация». Но я думаю, что этот термин имел смысл только в условиях политического бессилия, когда человек мог совершить только жест гротескного присоединения.

451

Плакат Беляева-Гинтовта

Интересной с этой точки зрения будет следующая Московская биеннале под кураторством Барта де Баре, директора Музея современного искусства в Антверпене. Он уже предложил тему биеннале – «Прогрессивная Евразия». Я хорошо знаю Барта и то, что его интересует критическое искусство. Естественно, он прекрасно знает, что в России «Евразия» – это знамя ультраправых и националистов в духе Александра Дугина (именно поэтому Министерство культуры и поддержало эту тему), но надеется выявить истинный прогрессивный смысл этого термина. Как европеец, он хочет быть критичным к Европе и, как и многие, надеется найти ресурс субверсивности в России. Что у него получится, а что будет нейтрализовано или даже захвачено властным дискурсом, – трудно сказать.

А.Ц.: По поводу Manifesta 10 в Санкт-Петербурге Вы говорили об акте самоцензуры со стороны ее организаторов и в частности куратора Каспера Кенига. Может ли и Барт де Баре пойти на подобное?

Е.Д.: Кёниг вообще не интересовался местным дискурсом, Барт де Баре же, напротив, его хорошо знает, но намеревается «перехитрить» путем «критики критики». Перспективы совершенно непредсказуемы, но я могу решиться на одно предсказание: местная российская публика будет недовольна, так как легитимируется какое-то количество политических реакционеров, международная же будет скорее заинтригована.

А.Ц.: Как один из ключевых экспертов в области мирового современного искусства, человек, возглавляющий европейскую художественную институцию, скажите, каким на самом деле видит украинско-российский конфликт культурное и прогрессивно мыслящее мировое сообщество? К сожалению, нам не раз приходилось слышать про несколько наивную позицию западноевропейских интеллектуалов, во многом симпатизирующим Путину. Что вы об этом думаете?

Е.Д.: Сейчас я живу в Германии, где у населения к России и зоне бывшего СССР непростое отношение. Тут есть и восхищение масштабом и непохожестью, и чувство вины за войну, и расистское презрение, и классовый апломб, и старое недоверие, и новая зависть. Чего нет в этом компоте, так это полной готовности признать, что есть такая отдельная страна Украина со своим языком, культурой и историей, так как это означало бы необходимость какой-то более сложной картины мира.

Сущность российского колониализма здесь не всегда понятна, так как она на самом деле сложна и не исследована. К аннексии Крыма, о котором прежде мало кто слыхал, большинство отнеслось нейтрально. То, что происходит на Донбассе, немецкая пресса представляет объективнее, чем русская и украинская. С немецкой точки зрения на Востоке Украины идет гражданская война, развязанная Россией и поддерживаемая ее оружием и войсками, однако вызванная также и внутренними украинскими причинами, – это не террористический анклав и не народная республика. Стремление представить ситуацию в упрощенной модели «агрессор-жертва» вызывает огорченное недоумение.

Немецкая общественность и особенно левые также очень поддерживают критику США и Запада, которая раздается из России, и тут они даже готовы согласиться с Путиным с оговоркой «он нам не нравится, но он прав в том, что…». Важно понимать, что западный интеллектуал (да и не только интеллектуал) всегда выступает в первую очередь с позиций критики собственного правительства. В окружении Путина это, естественно, известно, и Путин апроприирует риторику западных левых; по его текстам и высказываниям видно, что кто-то в его окружении читает Жижека. Задача захватить мировую аудиторию как левых, так и ультраправых ставится и решается этим окружением, и многие из моих левых друзей в Германии действительно не всегда критически слушают «Russia Today».

Что действительно отличает ситуацию в Германии, так это то, что прибегать к расистским аргументам здесь неприемлемо. Левые терпеть не могут Путина, но восстают против критики его в качестве «этого русского». Попытки выстраивания фантазматического нарратива о расовых различиях между русскими и украинцами, которые делаются по обе стороны русско-украинской границы, кажутся здесь дикостью. Молодой украинский национализм, ваш энтузиазм в построении нации не вызывает большого сочувствия на Западе. Горячие антироссийские речи деятелей украинской культуры воспринимаются как односторонние, лишенные критичности по отношению к собственному контексту и не соответствующие миссии интеллектуала, и это всех разочаровывает.

Понимая ту ситуацию, в которой Украина оказалась в результате действий России и не подвергая сомнению российские имперские амбиции, немцы все же смотрят с печалью на то, что выход для Украины находится на пути национализма, который может привести ее к тому же путинскому результату в меньшем масштабе. Легитимизация правых во власти, пусть даже вам они кажутся популистами, – это опасно, как и легитимация правых в историческом нарративе.

Коментарі


спецтеми:

теги
(само)цензура архів архів сучасного мистецтва виставка візуальне мистецтво війна гуманітарна політика дискусія документальне кіно жінка в мистецтві книжки колонка креативна економіка критичне мистецтво культура культура й інновації культурна політика культурний менеджмент куратор кіно література малі міста медіа мистецтво місто насилля освіта політика включення проекти пропаганда самоорганізація самоцензура свобода соціальне мистецтво сучасне мистецтво фемінізм фестиваль фотографія цензура європейський досвід ідентичності інновації іншування історія історія мистецтва