Алексей Шмурак: “Гламурный накрахмаленный филармонический формат отмирает”

13 февраля в “Хармсе” начнется цикл лекций Алексея Шмурака Этика музыки, в котором автор попробует разобраться, чем является музыка сегодня. Алексей Шмурак закончил Национальную музыкальную академию имени Чайковского, стал сооснователем коллектива Ensemble Nostri Temporis, фестиваля Гольфстрим, он также является координатором и пианистом ежегодных киевских международных мастер-классов новой музыки “COURSE”, Украинской биеннале новой музыки. Мы решили поговорить с Алексеем про его путь от академической композиции к лекторской деятельности, мейнстрим композиторов эпохи быстрого интернета и сложность самоидентификации.

Петр Захаров: Когда тебе нужно представиться незнакомому человеку, как ты это делаешь?

Алексей Шмурак: Да, это одна из моих любимых проблем, потому что в последнее время часто приходится выступать после того, как меня представили. А представляют меня обычно так: “Композитор…” ну и так далее. Я сажусь и говорю: “А почему Вы сказали, что я композитор? Может быть, я не хочу сегодня быть композитором”. Самое простое – это музыкант. Как Шевчук Путину: “Юра, музыкант”. Это вроде довольно общо, но довольно точно, потому что здесь есть мультипрофильность: я и исполнитель, и лектор, и педагог, и менеджер, пишу тексты, предлагали даже на Сигме публиковаться.

П.З.: Все это многообразие как-то структурировано, в нем есть какая-то иерархия?

А.Ш.: Раньше думал, что есть. Говорил, что я прежде всего композитор, а потом все остальное. В каком-то смысле я испытывал внешнее давление, потому что обо мне так и говорили. Но я склонен считать, что любая попытка иерархизации – это ущемление каких-то интенций, умаление заслуг. Поэтому никакой иерархии. Во всех этих ролях я чувствую себя достаточно комфортно.

На самом деле это вполне нормальная ситуация для музыканта. Кого ни возьми из известных личностей – они будут и дирижерами, и исполнителями, и изобретателями инструментов, и звукорежиссерами. Они и live-электроникой занимаются, и залезают в какие-то неакадемические сферы. Это абсолютно нормально.

П.З.: Это свойство последнего поколения композиторов? Ведь о Сильвестрове, например, такого не скажешь.

А.Ш.: Он вообще не попадает ни в какие стандарты, потому что Сильвестров –  это медийная фигура. Человек, который может зарабатывать одним только именем. К таким людям можно отнести того же Пярта, Пендерецкого, Гласса, любого общеизвестного композитора. Когда они начинали, они жутко много работали. В 20-30 лет они все были гениями, все без исключения. Потом что-то происходит. А именно: они понимают, что им достаточно щелкнуть пальцами, и у них сразу концерт, издание. К старости они иногда почти что сходят с ума.

Если же говорить о молодых, которым сегодня 20-30, у них совсем другая ситуация. Им приходится заниматься всем. Мои коллеги-сверстники как правило ничем не брезгуют. Они понимают, что жизнь может заставить их делать что угодно.

Дело в том, что меняются медиа, меняется отношение ко всему. Сейчас, как мне кажется, этот процесс развития и постоянного перепрофилирования внедряется уже и в старшее поколение. Глядя на то, чем сейчас занимаются люди 60х-70х годов рождения, я вижу, что и они осваивают новые мультидисциплинарные поля. Мне кажется, что сейчас немного стираются границы между композиторскими поколениями. Разница между сорокалетними и двадцатилетними исключительно идеологическая, но не технологическая. Когда я начинал, десять лет назад, она была чудовищной. Нас разделяли не только вкусы, но и техника, в которой мы работаем. Эти десять лет быстрого интернета всех немного унифицировали. Единственное различие, которое остается актуальным – это те, кто стремится быть у каких-то регулярных кормушек, и те, которые готовы менять их. Первые, как мне кажется, вымирают: они остаются у своих фондов, институтов, меценатов (разумеется, не в нашей стране), но у них меньше ресурса для развития.

530551_10202054009732150_232571529_n

П.З.: 13 февраля в «Хармсе» начинается твой цикл лекций «Этика музыки». Похоже, ты с одинаковой интенсивностью создаешь музыку и слова. Насколько различны для тебя эти два процесса?

А.Ш.: Мне кажется, что слова я создаю гораздо чаще, чем музыку, особенно в последнее время. Другое дело, что я к этим текстам по-прежнему отношусь как к хобби и не пытаюсь это монетизировать. Поэтому мой интерес к этому очень нерегулярный. Скажем, известно, что Лев Толстой один вальс написал. Я по отношению к своим текстам – как Толстой в отношении музыки: аматор. Это если говорить о текстах в виде букв. Если говорить о текстах как публичной речи – тут я не аматор очень давно. Говорением я серьёзно занимаюсь уже не первый год. Я был ведущим на концертах камерных и симфонических оркестров. На концертах своего ансамбля, всех своих сольных проектах я уже почти десять лет говорю не переставая. Поэтому совершенно нормально, что в какой-то момент я стал говорить без музыки. Мне кажется, что это естественное продолжение.

Могу сказать, то, что я буду делать в «Хармсе» в этом месяце – это абсолютно уникальный проект. Я буду пытаться в лаконичной форме переосмысливать огромное количество категорий, ценностей и смыслов, связанных с музыкой. Контент этого проекта – результат того, что я продумал и отрефлексировал за много лет и за последний год в особенности.

Любой концерт – это артикуляция одной, двух, трех проблем – максимум. В данном случае я рассмотрю множество проблем и попытаюсь увязать их в систему. Это будет что-то вроде философского манифеста. В процессе работы за этот месяц подготовки, самих лекций, общения с людьми после – мои мозги будут вынуждены довольно активно работать. Думаю, что после этого я выйду преображенным, и это позволит мне по-новому посмотреть как на лекторскую, так и на концертную деятельность.

П.З.: В связи с твоим рассказом о преображении. Ты бы мог описать отношения между готовым произведением, его актуализацией в определенном контексте и реакцией на него?

А.Ш.: Это для меня очень важная тема и одна из причин, по которой я стал с чрезвычайным скепсисом относиться к академической музыке. В последнее время я чувствую, что композиция – сочинение готового текста, неизменного, который исполняется по определенным инструкциям, – это какой-то очень неживой процесс. Взаимодействие становится каким-то ритуалом, а не тем, что меняет, живет и меняется само. Поэтому последний год я больше занимаюсь перформативностью в самых разных областях. Это и сольная исполнительская рояльная деятельность, это и различные довольно экспериментальные проекты с Олегом Шпудейко, это мультидисциплинарный проект «Вечерние слушания», который я с коллегами Сергеем Загнием и Марком Булошниковым сделал на Новой сцене Александринского театра в Петербурге, это и песенный проект Истерический дог, и лекторская деятельность.

Что я подразумеваю под перформативностью? Это существенное увеличение роли онлайновости – того, что происходит в данный момент, слушательской и моей реакции на него. Того, что я испытываю, о чем я думаю, что во мне меняется после того, как продукт вышел. Жизнь «после». Я понял, что это гораздо живее и содержательнее, чем сухой процесс «до». Вся эта структуризация… Возможно, это связано с моими психологическими особенностями: с детства я очень люблю составлять планы, но в жизни все совсем не по этим планам происходит. Чем больше я перетекаю в жизнь, тем больше понимаю, что в ней другие процессы, другие механизмы, и это дает другого типа диалог. В своей деятельности я пытаюсь научиться этому диалогу.

Парадокс в том, что в этом году мне предстоит написать несколько произведений, в которых у меня не будет никакой возможности эту перформативность проявить. Два месяца назад я думал, что больше не буду писать академические композиции. Это было, конечно, наивно, инфантильно, просто невозможно. Но все равно, даже если я буду продолжать писать академическую музыку, все, открытое мной за последний год так или иначе отразится в ней. Той сухости, менторства, некой формальности, которую демонстрировала моя музыка до этого – ее, возможно, уже не будет.

П.З.: Ты бы мог вписать свое открытие перформативности в контекст того, что происходит с музыкой сегодня?

А.Ш.: Это настолько мейнстримно, что даже противно. Сейчас все читают лекции – и я читаю лекции. Сейчас все занимаются импровизацией, и я тоже ей занимаюсь. Это абсолютно естественный процесс, который протекал за последние десять лет быстрого интернета.

Что собственно происходило? Сначала все думали, что надо создавать ансамбли, проникать в филармонии, кто-то даже думал, что надо писать симфоническую музыку. А потом как-то все немного протрезвели и поняли, что нужно самим что-то делать, сбиваться в маленькие группы, осваивать маленькие залы. Все то, что происходит в мире поэтов и художников. Потому что этот гламурный накрахмаленный филармонический формат отмирает. Конечно, такие концерты остаются. Но скорее просто потому что мало людей в нашей среде. Но среда быстро развивается. В Киеве просто бум новой музыки, о чем десять лет назад я мог только мечтать. То, что было в Берлине двадцать лет назад – в Киеве сейчас тоже будет. Клубы, сквоты, дискотеки, с хореографией, без нее – все это заполонит Киев в ближайшее время, и уже начинает заполонять.

Поэтому то, что я двинулся в этом направлении – это дичайший мейнстрим, но то конкретное направление, которое я избрал, довольно оригинально. В частности, это интерпретация классической музыки и сложный, противоречивый психологизм. Этим в Украине почти никто не занимается. Кстати, лекторская форма в этом плане очень удобна – она позволяет в простых словах выразить то, что я выражал в сложной музыке. Это удобный посредник между моими внутренними запросами и сегодняшними требованиями к коммуникации.

П.З.: Что касается говорения о музыке. Ты, наверное, перелопатил довольно много материала в процессе подготовки лекций. Каким ты видишь украинский музыкальный дискурс?

А.Ш.: Этот вопрос заставляет меня почувствовать что-то вроде стыда, потому что я же почти не присутствую в украинском дискурсе. Я почти не исполняюсь и не исполняю в Украине. Эти три февральских лекции – это настоящий прорыв. Поэтому на этот вопрос я не могу ответить. Мне нужно сначала попытаться заговорить, а потом услышать что-то в ответ. Скажем, в конце марта у меня будут два проекта на поэтическом фестивале, который пройдет в Пленке, в Центре Довженко. Оба проекта будут связаны со словом. Первый пройдет на открытии фестиваля, где будут читать украинские русскоязычные поэты. Второй проект – мы с крымским поэтом Дмитрием Аверьяновым делаем перформанс. Я надеюсь, что в процессе работы я погружусь в это поле, познакомлюсь с новыми людьми, постепенно войду в этот дискурс и смогу ответить на твой вопрос.

Коментарі


спецтеми:

теги
(само)цензура архів архів сучасного мистецтва виставка візуальне мистецтво війна гуманітарна політика дискусія документальне кіно жінка в мистецтві книжки колонка креативна економіка критичне мистецтво культура культура й інновації культурна політика культурний менеджмент куратор кіно література малі міста медіа мистецтво місто насилля освіта політика включення практики рівності проекти пропаганда самоорганізація самоцензура свобода соціальне мистецтво сучасне мистецтво фемінізм фестиваль фотографія цензура європейський досвід ідентичності іншування історія історія мистецтва