Художники новейших технологий

Янина Пруденко: Меня всегда интересует образование или самообразование людей, которые работают в междисциплинарных областях. Что или кто повлияли на Ваши теоретические и творческие поиски в области science аrt?

Дмитрий Булатов: Мне сложно вычленить из потока событий какие-то эпизоды, которые оказали непосредственное влияние на мои занятия технологическим искусством. Очевидно, что это можно рассматривать как цепь случайностей, случайность которых вполне может быть оспорена. Об образовании – да, наверное, знание ряда технических и гуманитарных вопросов дало мне некоторое понимание как общих принципов функционирования знаков на поверхности того или иного носителя сообщения, так и самих технических носителей этих сообщений. Базовые знания и умения, безусловно, важны. Однако надо понимать, что нет прямой зависимости между обучением какой-то деятельности и самой этой деятельностью. Ибо известно, что прорыв в какой-то деятельности случается не тогда, когда что-то меняется в головах людей или у них на полках, а когда меняются их повседневные практики.

В современное искусство меня привели мои увлечения литературой и философией. Интерес к тому, как функционирует слово и идея, как возможно возникновение чего-то нового и благодаря чему это новое вообще может возникнуть. Когда вы задаетесь такими вопросами, становится очевидно, что все ответы, полученные вами из тех или иных источников, могут быть в свою очередь поставлены под вопрос. Этот процесс обладает “аутопоэтическим” потенциалом, если использовать терминологию Умберто Матураны. Другими словами, это тип каждодневной работы человека над собой, который можно определить как единство собаки и Павлова. Как продолжающийся эксперимент над своим собственным мышлением. Что же до стимулов и влияний со стороны – полагаю, что если вы обладаете необходимой оптикой, то какой бы дорогой вы не шли, у вас всегда есть возможность встретить правильных людей.

Я.П.: Как бы Вы сами назвали ту гибридную сферу, в которой работаете? Искусство новых медиа, science art, техно-арт? Как Вы определяете для себя этот современный гибрид науки, техники и искусства?

Д.Б.: Я стараюсь не концентрироваться на названиях, потому что никогда нельзя исключать возникновения дополнительных интерпретаций, которые могут в корне изменить концептуальное пространство, очерчиваемое тем или иным термином. В этом смысле я скорее обращаю внимание на стратегии художников, которые стоят за теми или иными названиями. Пытаюсь вычленить мотивы, методы и задачи, посредством которых и во имя которых осуществляется художественное высказывание. С моей точки зрения, основной задачей современного искусства является привнесение новых смыслов. 

Однако, кроме этой формы деятельности, могут быть и другие, например: критическая (оценка смыслов, разоблачение ложных смыслов), сервисная (обслуживание политико-административных систем), внедренческая (технологизация ранее полученных знаний), рекламная (различные формы PR), бизнес-составляющая и т.д. Из этого диапазона меня, например, больше всего интересует производство новых смыслов и их оценка. Этим интересам как раз и отвечают те области, которые находятся на пересечении современного искусства, науки и технологий. Названий у этих областей много – science art, techno-biological art, new technology based art, etc. Всё это – направления современного искусства, представители которых используют новейшие технологии, исследовательские методики и концептуальные основания для создания художественных произведений.

Я.П.: Каковы иерархические взаимоотношения (если они существуют) между медиаискусством и sci-артом? Возможно, они относятся друг к другу как вид и жанр искусства? Или к ним не применима классическая систематизация в принципе?

Д.Б.: Надо быть очень внимательным, пытаясь согласовывать медиаарт и science art на основе видов и жанров. Потому что предполагается, что медиаарт имеет отношение скорее к средствам реализации, а science art – к полю проблематизации. Однако как только мы предпринимаем подобное разграничение – нас ожидают проблемы. Потому что рано или поздно мы встретимся с вульгарной трактовкой science art как области тематизации – с живописью, изображающую структуру ДНК, например, или бесконечными фотографиями атомно-молекулярных поверхностей под общим слоганом “наука – это красиво”. Важно отдавать себе отчет, что подобные работы не имеют никакого отношения к sci-art, поскольку средства выражения художника радикально не совпадают с тем языком, на котором говорят развитые наукоемкие технологии, скажем, биомедицина, генная инженерия и т.д. С другой стороны, художественный проект может быть реализован с помощью более или менее современных технологий, но наукоемкость этого проекта может быть относительно невелика. В современном медиаарте это встречается сплошь и рядом. 

Возвращаясь к вопросу классификации, должен сказать, что сегодня все еще не существует строгих определений терминов “наука”, “технология” и “искусство”, несмотря на связанные с этим многочисленные дискуссии. Поэтому неудивительно, что исследователь в области искусства новых технологий сталкивается с определенными трудностями на пути интерпретации новых художественных явлений. В этом сопротивлении материала я склонен видеть скорее залог того, что эти области все еще находятся в стадии становления и развития.

Я.П.: Из Вашей дискуссии с российским культурологом Дмитрием Галкиным я поняла, что проблемы в России и Украине, связанные и медиаискусством практически идентичны. Нет институциональной поддержки, образовательных программ для будущих теоретиков и практиков медиаискусства. Предполагаю, что и Вы не раз задавались вопросом: а нужен ли России медиаарт. Возможно, это дон-кихотов труд и мы создаем в наших странах дискурс, который им априори чужд?  

Д.Б.: Вообще science art (равно как и технологическое искусство в целом) – это очень эксклюзивная область деятельности, а для России и, полагаю, Украины – это вообще скорее исключение, нежели правило. Художников, работающих с новейшими технологиями, я бы сравнил с гонщиками “Формулы 1” – таких людей в мире очень мало и многое в их работе обуславливается состоянием материально-технической базы. Как в гонках – все зависит не только от гонщика, но и автомобильной “конюшни”, работы инженеров, исследований ученых и технологов… Надо отдавать себе отчет, что наши страны отстают от ведущих западных стран на несколько технологических поколений (в среднем это 10-15 лет). Разумеется, это касается не только современного искусства, но также любой области экономики и социальной сферы. 

С системной точки зрения наша деятельность совершенно неадекватна и заключается в транслировании постиндустриальных смыслов на территорию, в которой системообразующим фактором является индустриальная экономика. Если осознание этой ситуации нам удастся перевести в рамки деятельностного подхода, я не исключаю, что ситуация может измениться. Что это значит для современного искусства? Это значит, что нужно по-новому выстраивать связи между художественными и технологическими факультетами, инициировать образовательные программы для художников, желающих работать с высокими технологиями, содействовать появлению и развитию разного рода sci-art-институций, устраивать выставки и конференции, выпускать книги. Ибо все это – элементы единой экономики “общества знаний”, экономики, к которой рано или поздно мы все равно придем.