Колодий: «Живопись – это неизменно сильный эстетический и интеллектуальный раздражитель»
- Лизавета Герман
- 23.06.2011
-
-
- 395
Триптих «Первые на Луне» одесского художника Колодия, уже 8 лет живущего и работающего в Москве, стал «визитной карточкой» обширной медиакампании недавнего проекта Мыстецького Арсенала «Космическая Одиссея». О внутренних мотивах участия в проекте, украинской художественной ситуации конца 1990-х – начала 2000-х и природе современной живописи художник рассказал Лизе Герман.
Л.Г.: Расскажи, пожалуйста, об участии в «Космической Одиссее» и о серии работ, написанных, я так понимаю, специально для проекта.
К.: В конце прошлого года Александр Соловьев пригласил меня участвовать в «Космической Одиссее». Я с удовольствием согласился. Никаких ограничений в выборе медиа не было. Можно было сделать, например, инсталляцию. Но я сознательно решил, что это будет живопись. Во-первых, этот материал мне ближе. А во-вторых, я сейчас много пишу и поэтому, если так можно выразиться, сфокусирован на плоскости.
В работе «под проект» есть свои плюсы и минусы. Но в данном случае тема была настолько глобальной, если не сказать всеобъемлющей, что никаких препятствий на пути воображения не было. Идея родилась быстро, да и сам процесс работы не был долгим и мучительным.
Мысли, связанные с космосом, посещают практически каждого человека с юных лет. Мое детство пришлось на годы, когда советские победы в космосе были предметом особой гордости. Это сейчас дети мечтают стать программистами и экономистами. Мы мечтали быть космонавтами. Космос бесконечен, и говорить о нем можно бесконечно. Я рад, что представился случай как-то высказаться на эту тему. Хорошо или плохо – судить не мне, но я не разочарован результатом.
Л.Г.: Что думаешь о проекте в целом?
К.: «Космическая Одиссея 2011» состоялась. И, на мой взгляд, состоялась успешно. Могу ошибаться, но в Украине давно не было выставок такого масштаба. Возможно, есть какие-то недостатки, шероховатости и прочее. Освоить такое пространство – дело нелегкое. Сейчас кураторы Арсенала видят конечный результат. Пусть и не безупречный. Но опыт состоявшейся выставки непременно пригодится в будущих масштабных художественных проектах.
Л.Г.: Ты начал свою творческую деятельность в Одессе?
К.: Началом можно считать 1993 год. Я сделал свою первую персональную выставку в Одесском музее западного и восточного искусства. С нее все началось. Я был еще студентом и попал из мира традиционного искусства в круг совершенно иных художников. Я понял, что такое современное искусство, и почувствовал, что это мое. Начиная с 1994 года принимал участие в различных выставках и проектах. Первым таким событием был фестиваль современного искусства «Свободная зона», первый крупный международный проект в Одессе.
Л.Г.: А что ты тогда понимал под “современным искусством”?
К.: Если коротко, то это совершенно иное мышление, а также новые инструменты и материалы для высказывания. Объекты, инсталляции, перформансы… Все это было новым, заманчивым после привычных академических мастерских и скучных выставок в Союзе художников. Кроме того, оказалось, что и сама живопись – медиум вроде бы традиционный и понятный – может быть совсем другой. Здесь я в первую очередь имею в виду украинский трансавангард, достигший к тому времени своего пика. Об итальянцах я узнал чуть позже, как и о многих других интересных явлениях в современной живописи.
Постмодернизм триумфально шагал по планете, и было очевидно, что эта парадигма – есть единственно верное учение. Так сказать, ум, честь и совесть нашей эпохи. Это мировоззрение оказалось близким мне и, в каком-то смысле, стало продолжением моих собственных поисков, остановившихся тогда на русском авангарде начала ХХ века. Как многие советские республики шагнули из феодализма в социализм, минуя капитализм, так и я, пережив увлечения кубофутуризмом, оказался в состоянии постмодерна.
Конечно, я тогда очень мало знал о современном искусстве. Еще не было интернета – сейчас это даже удивительно. Информация о том, что происходит в мировом искусстве, приходила в небольшом объеме и с некоторым опозданием. Она поступала по «своим» каналам и передавалась чаще всего из рук в руки. Как говорили в то время о любом дефиците, «места надо знать». Тусовка или арт-комьюнити и были таким местом. Это была своего рода профессиональная социальная сеть. Например, первую большую порцию пищи для размышлений я получил на знаменитой кухне у Александра Ройтбурда на улице Щепкина в Одессе. Там же впервые листал «Art in America», «Flash Art», еще какие-то журналы и каталог Джефа Кунса.
Вирус современного искусства окончательно проник в меня и заразил на всю жизнь, как мне помнится, после увиденных в журнале работ и текстов Кабакова, а также двух небольших картин Лейдермана, висевших все в той же квартире на Щепкина. Да, и еще, наверное, после прочтения рассказов Сорокина.
Л.Г.: Как тебе виделась ситуация в украинском искусстве в начале 2000-х?
К.: Киевскую ситуацию я знаю меньше, хотя часто бывал в столице. А в Одессе после десятилетия активной или даже бурной художественной жизни к 2000-у году наступило некоторое затишье. Тому было много причин. Появилась некоторая усталость от становившихся шаблонными способов репрезентации. Один за другим шли однообразные по методике, проблематике и конструкции кураторские проекты – и небольшие, и так называемые «братские могилы».
Кроме того, разгорелся внутренний конфликт в среде одесских художников, ставший причиной раскола в арт-сообществе. Конфликт этот разрушил некую конвенцию в группе очень разных одесских художников и фактически приостановил художественный процесс.И, наконец, начинались проблемы с финансированием некоммерческого искусства. Фонд Сороса сворачивал свою программу. Интерес других благотворительных организаций был слабым и осторожным, а помощь – незначительной.
Отечественные спонсоры и меценаты еще не появились. А государственные структуры вообще нас не замечали. Если и удавалось найти какую-то помощь, например, помещения под мастерские и выставочный зал, то это был результат личных отношений и связей. Одесса все-таки небольшой город. Так или иначе, многие задумались о том, что и как делать дальше. Кто-то навсегда оставил искусство, кто-то стал заниматься прикладным. Многие разъехались по миру – Киев, Москва, Нью-Йорк, Тель-Авив… В Вену уехал мой друг, очень талантливый музыкант…
Л.Г.: Говоря о проблеме с финансированием некоммерческого искусства – выходит, за 10 лет мало что особо не изменилось. Вот ФЦСМ, которая ведет абсолютно некоммерческую политику, сегодня фактически борется за полноценное существование. Зато рынок худо-бедно работает. А как обстояли дела на арт-рынке в 2000-х?
К.: В конце 90-х – начале «нулевых» ситуация была ровно противоположной. Арт-рынка в Украине фактически не было. Продажи если и бывали, то носили случайный и эпизодический характер. «Русский бум» прошел. Западный рынок отчасти насытился постсоветским искусством и потерял интерес к этому региону. А в Украине еще не появились свои ценители и знатоки. Позволить себе коллекционировать современное искусство может не просто обеспеченный человек, но и человек с «продвинутыми» взглядами. Таких в то время либо не было, либо были единицы.
Тем более и мировой рынок искусства был в стагнации после биржевого кризиса. Об этом свидетельствовала ситуация в Нью-Йорке – главном центре мирового арт-рынка в те годы. Говорили, что в знаменитом Сохо за год или два закрылось три четверти галерей. Цены на искусство заметно упали. Я помню, что, листая американские журналы по искусству, заметил в анонсах преобладание ретроспективных выставок: послевоенное искусство, поп-арт… Из современных были только состоявшиеся «звезды» типа Базелица и Кифера.
Может быть, поэтому 90-е стали расцветом арт-проектов, отличавшихся от устоявшейся рыночной системы большей социальной направленностью, интерактивностью и, конечно, использованием новых медиа.
В общем, мы занимались искусством, не ожидая быстрого коммерческого успеха. Надеясь, что когда-нибудь потом, когда закончится кризис, а Украина станет полноценной европейской страной, все это кому-нибудь будет интересно, и этот кто-то, может быть, что-то купит. Но не это было главным. Главным было желание высказаться.
Л.Г.: Как ты думаешь, есть ли сегодня необходимость в центрах современного искусства (именно центрах, не галереях и не музеях)? И каковой должна быть их главная функция?
К.: Нужны все формы содействия искусству: и коммерческая, и благотворительная, и государственная. Соответственно, должны быть и разные институты: галереи, фонды, музеи. Главной функцией центров современного искусства должна оставаться разносторонняя поддержка и популяризация актуального искусства. Они должны быть в каждом крупном городе.
Другое дело, что появился своеобразный вид ангажированного искусства: появившееся поколение художников обрабатывает институциональный заказ (в основном по западным лекалам) и часто делает это холодно и отстраненно. Такие художники появились и у нас, и в других странах еще в 90-е. Работали «под грант». Но в Одессе, например, это были единицы, и, кстати, как только кончилось финансирование, кончилось искусство. Эти люди перестали быть художниками и кураторами. Однако большинство из нас рассматривало гранты не как цель, а как средство. Мы все равно бы творили, даже не имея субсидий.
Например, свою первую видеоинсталляцию мы с соавтором сделали без поддержки какого-либо фонда. Из отработанных жестяных труб, которые нашли на свалке. Все вопросы решали сами. Видеокамеру нам дали знакомые, для монтажа одолжили два видеомагнитофона. Телевизоры на выставку тоже собрали бы у друзей. Но тут, правда, неожиданно помог спонсор – владелец магазина бытовой техники. Он дал – но всего на несколько часов, в день открытия – несколько телевизоров и видиков.
Л.Г.: Вернемся к началу 2000-х. Художественная жизнь в Одессе, как ты говоришь, затихла. И поэтому ты уехал в Москву?
К.: Да. Последним проектом, который мы успели осуществить на закате ЦСИ Сороса, стал «Живописный workshop». Его финалом были две выставки картин. Одна – в мастерской, где этот workshop проходил, а вторая – в Одесском художественном музее. Из шести участников только один остался в Одессе.
Я почувствовал, что мне необходимо сделать паузу. Нужны какие-то перемены. В том числе и перемена географии. Плюс были причины сугубо личные, житейские.Я приехал в Киев, провел здесь некоторое время и надеялся остаться. Но неожиданно мне предложили место арт-директора в московском дизайн-бюро, и я отправился в белокаменную. Там я попал в новую среду, получил в свое распоряжение новый инструментарий. Графический дизайн на какое-то время увлек меня, и я, кажется, видел в нем большие возможности для творческой реализации.
Л.Г.: Ты говоришь в прошедшем времени. Надежды не оправдались?
К.: И да, и нет. Дизайн по-своему интересная профессия. Но у него много недостатков с точки зрения человека пришедшего из «чистого искусства». Дизайнер очень зависит от воли и вкуса заказчика, а это часто губит любое творчество на корню. Да и процент творчества на выходе не велик. Если совсем просто – большая часть сил и времени тратится на производство вещей, которые через несколько дней становятся макулатурой. Произведение дизайнера, как правило, живет не долго. Разве только, если тебе повезло и ты придумал, например, логотип кока-колы.
Л.Г.: В современной художественной практике многие произведения живут и того меньше...
К.: Возможно. Но это все-таки другое. Ни одна галерея не выбросит на помойку картины художника после выставки как отработанный материал. Да и сам художник этого не сделает. Тысячи авторов, талантливых и посредственных, производят художественный продукт и заполняют ими салоны, галереи, квартиры, музеи и прочие места. Излишки перепроизводства складывают в мастерских и живут в надежде, что когда-нибудь это все будет востребовано. Когда-нибудь о них вспомнят и воздадут по заслугам. И некоторым везет. Как тут не вспомнить красивые истории о Ван Гоге или Модильяни.
А когда ты видишь, как в свалке макулатуры лежит тираж работы, на которую ты потратил три недели своей жизни, возникает странное чувство безнадежности и бессмысленности. Проходит время, ты оглядываешься назад и видишь, что уйма сил и времени были потрачены на то, что стало хламом или кануло в лету. Но все это, наверное, рефлексия живописца, пришедшего в дизайн. Думаю, выпускники Строгановки или Полиграфа не терзают себя подобными мыслями и спокойно зарабатывают деньги. Те же из них, кто хочет дополнительной творческой реализации, участвуют в дизайнерских фестивалях, а часто пишут картинки и участвуют в художественных выставках.
Л.Г.: Как получается совмещать работу в дизайне и, так сказать, "чистое искусство"?
К.: На некоторое время я полностью погрузился в новый материал и сменил кисточки на компьютерный планшет. Поскольку я работал в графическом дизайне, кардинально перестраивать сознание не пришлось. Все-таки это достаточно близко к изобразительному искусству. Плюс у меня было даже некоторое преимущество – в отличие от многих дизайнеров я умею рисовать. По-своему пригодился опыт современного искусства. В рекламе это называется креатив. Но по образованию и, видимо, по природе я все-таки живописец. И эта природа берет свое.
Л.Г.: Не думаешь работать с другими техниками или формами? Как ты видишь место живописи в актуальном искусстве?
К.: Живопись по-прежнему успешно конкурирует с новыми технологиями. Этот материал обладает какой-то загадочной и неисчерпаемой силой. Время доказало, что картина актуальна всегда. Тренды меняются, а дискурс остается. Последние сто лет это неизменно сильный эстетический и интеллектуальный раздражитель. Именно поэтому живопись время от времени хоронят. А она все никак не умрет. Возможно, наиболее радикальные формальные эксперименты уже позади. Холст уже давно и сжигали, и резали. Но как ни странно, «по ту сторону стекла» еще бесконечно много интересного и неизведанного.
К тому же, холст-масло более долговечный материал, что тоже имеет значение и для художников, и для коллекционеров. Простой пример. Видео-арт 90-х использовал кассеты с магнитной пленкой, которая довольно быстро разрушается, особенно при неправильном хранении. Поэтому многие работы, вовремя не оцифрованные, пришли в негодность. Как и документация, которую, в отличии от инсталляции, невозможно воссоздать. Что касается других медиа, то, за редким исключением, не вижу для себя преград. Выбор материала, как правило, диктуется идеей. А иногда сам материал может подтолкнуть к созданию произведения.
Л.Г.: Что ты думаешь о сегодняшней московской арт-сцене? Насколько комфортно там жить/работать/выставляться? И как на этом фоне выглядит Киев?
К.: Художественная жизнь Москвы кипит круглый год и в этом большой плюс. Эта бурлящая энергия, этот ритм – они как бы подпитывают тебя, не дают расслабиться. Хотя в целом Москва тяжелый город и по-прежнему «не верит слезам». Киев в этом плане город более свой, более домашний, что ли. Если некоторое время назад Киев как бы догонял Москву, то сейчас, мне кажется, он не отстает ни по количеству, ни по качеству художественных событий. Например, не только у меня было впечатление, что прошлогодняя арт-ярмарка в Киеве была значительно лучше Арт-Москвы. Как только в Киеве состоится национальная биеннале и будет открыт музей современного искусства, разница между двумя столицами будет стерта окончательно.
Л.Г.: Ты, возможно слышал, что Украина - одна из стран-претенденток на проведение европейской биеннале Manifesta в 2014 году. Многие в украинском профессиональном арт-сообществе полагают, что проведение этого форума, известного своим интеллектуальным уклоном и особым вниманием к местному контексту (последнее, однако, было не так заметно на последней Манифесте в испанской Мурсии) было бы гораздо целесообразнее, и, скажем так, полезнее для украинской среды, чем основание собственной “блокбастерной” биеннале? Не думаешь, что национальная биеннале может стать скорее показательным мероприятием и не поспособствует качественному сдвигу в украинском художественном процессе?
К.: Начнем с того, что и Манифеста, и любое событие такого уровня и размаха – это тоже, как ты говоришь, «блокбастер». Поскольку вовлечены интересы огромного количества людей: экспертов, художников, политиков, спонсоров, масс-медиа и т.д. Чтобы все эти интересы были учтены, а результат всех так или иначе удовлетворил, событие не может быть тихим или, продолжая «киношную» терминологию, «арт-хаусным». Это как олимпиада в определенном смысле.
Трудно сказать, что предпочтительнее или полезнее. Я не эксперт. Не исключено, что резонанс от Манифесты будет меньше ожидаемого. Мероприятие привлечет внимание небольшого круга людей посвященных. А вот привлечь внимание отечественной бизнес- и политической элиты, «разбудить» государство, мне кажется, смог бы национальный «блокбастер». Хорошо, если бы интерес к биеннале был, например, как к чемпионату Европы по футболу, и в стране к началу такого мегасобытия появилось несколько дополнительных выставочных комплексов и центров современного искусства.
В общем, как художнику мне важно, чтобы подобное мероприятие вообще состоялось. Большое художественное событие – одна из необходимых составляющих цивилизованной страны. Это как телевизор в доме. Можно и без него. Но лучше, если он есть. И неплохо, если формата Full HD. И, совсем хорошо, если с диагональю 100 дюймов.
Л.Г.: А сколько дюймов будет в твоем персональном «телевизоре»? Или, как любят выражаться журналисты, какие творческие планы?
К.: У меня давно не было персональной выставки. Наверное, это и есть главный творческий план на этот год. Я не ограничен сейчас какими-то сроками, но надеюсь к концу этого года выставку сделать. Серию картин для нее я сейчас как раз и пишу. Ну, и целая пачка эскизов ожидает своей очереди.
На главной странице - фрагмент работы "Первые на Луне" Колодия.
